Погибнуть должно все…

Погибнуть должно все…

  • 16:33 26 января
Доктор Воловик  о пожаре на Охинском нефтепромысле.
«Сахалинский нефтяник» продолжает публикацию интереснейшего дневника Якова Воловика. Он работал врачом в Охинской больнице при японской концессии в течение года, с осени 1927-го по осень 1928-го. Представленный ниже отрывок датирован 19 ноября 1927 года и посвящен пожару на нефтепромысле, свидетелем которого доктор стал накануне:

«Если говорят, что трудно найти краски для описания пережитого глубокого потрясения или какого-нибудь грандиозного момента, то, с другой стороны, оценка такого момента во всей его глубине создается только после непосредственного переживания. В этот момент как бы не хватает струн для отражения, не хватает звучания для полной передачи или недостает глубины и объемов для акустики. Поздним числом поражаешься, как слишком просто и недостаточно осознанно пережито событие во время его действия.

На Охе, где больше вышек, чем домов, где они сплошь торчат, обшитые сухими досками, насквозь пропитанные нефтью, где нефть образует громадные озера под почвой, местами даже выступает на поверхность. Земля и трава жирные от нее. На таком море «масла» возник пожар. Загорелась вышка. Для спеца, который знает предел действительной опасности, это беда только экономического значения. Но для жителя, который звенья событий связывает только руководствуясь своей логикой, – это стихия, которая все сметает, загребает и испепелит.

В ветреную погоду и в зоне, где вышки близко стоят, это действительно бедствие стихийных размеров, и пожар летом этого года, когда загорелся лес – и грозно загудела нефть в хранилищах емкостью ½ миллиона пудов и больше…

…Тревожный гудок всегда звучит так панически и с таким отчаянием, что невольно чувствуется приближение какой-то жуткой драмы. В восемь часов вечера 18/XI в коридоре нашего дома послышалась какая-то необычайная возня. На вопрос: «В чем дело?» – живущий тут же милиционер панически бросил: «Пожар». Это короткое слово для жителя Охи означало неизбежно сгореть заживо, так как огонь может охватить промысел со всех сторон…

Я решил, что погибнуть должно все, а поэтому надо скорее выйти из дому и быть готовым к тому, чтобы обратно уже не возвращаться. Зная, что время все же еще имеется, я придал себе все необходимое для такого момента спокойствие. Надел теплое платье, чтобы не простудиться и пойти узнать подробнее суть дела, скрывая свои истинные мысли о том, чтобы быть теплее одетым, если очутился на берегу моря. Ледяного Охотского моря. И также по тому соображению, чтобы выиграть время и переменить батарею в фонарике и захватить запасную. Работа, которая в паническом порыве была сочтена за сумасшествие и которую мне не дали бы проделать. Иметь свет с собою я считаю самым главным.

Итак, поставив свежую батарею и взяв другую про запас, а также коробку спичек и карманный ножик, мы двинулись. Мы подошли как раз к тому моменту, когда вся ажурная постройка вышки была объята огнем и вся она казалась вылитой из золота, на котором, отражаясь, играло пламя. Деревянный рычаг насоса в ½ дюйма в диаметре висел, казалось, в воздухе, выкованный из червонного золота. С небольшими промежутками гудел тревожный свисток, сигнально гасло электричество.

Воздух казался наэлектризованным тревогой. Силуэт с карманным электрическим фонариком безумной лентой мчался к пожарищу. Скоро горящая вышка была окружена сотнями теней. Жуткая напряженность прорезалась гортанными выкриками японцев или русских рабочих.

Нефть водой тушить нельзя, так как от образующихся паров могут лопнуть железные баки, в которых она горит, а надо засыпать ее землей. Горсти земли черными точками вскоре посыпались в огонь, постепенно суживая кольцо и локализуя его. Подоспевшие две пожарные кишки поливали водою деревянные части вышки, ближайшую площадь и деревья, чтобы огонь не перенесся на лес. К счастью, погода стояла совершенно тихая, и густые, словно свинцовые, клубы дыма высоко, хоть и тяжело, возвышались к небу над бешеным пламенем двух небольших чанов, раскаленных докрасна, в которых горела нефть…

Все вышки и кочегарка продолжали работать, так как создалась полная уверенность в том, что огонь будет локализован и опасность ничем не угрожает. Но жуткое было зрелище двух докрасна раскаленных огненных чанов, из которых с бешенством и адским шумом вылетали снопы дыма, на которые наседали клубы тяжелого густого смрадного дыма. Казалось, что вот-вот эти чаны не выдержат – лопнут, нефть с шумом разольется и с жадным огнем все пожрет…

Всю ночь горела нефть. Наутро чаны стали фиолетово-кирпичного цвета; чувствовался нездоровый цвет хрупкого перегоревшего железа, которое от одного удара раскрошится. На дне их тлел маленькими, блуждающими огоньками плотный осадок вроде мазута. Огоньки эти перебегали с места на место, как бы ища опоры для своего существования, но гигант, бушевавший всю ночь и побежденный под конец усилиями людей, больше встать не мог. И эти сиротливые огоньки внушали к себе жалость, словно щенки, у которых убили мать.

Кругом лежат обуглившиеся части вышки. Двигатель-дизель был черный и мертвенно-неподвижный; из скважины, по которой выкачивалась нефть, с легким шумом выходили нефтяные газы, нередко по запаху напоминающие сероводород.

Место пожарища глядело уныло. Пришло около десятка рабочих, чтобы снести и тут же водрузить новую вышку, которая без передышки день и ночь будет сосать густой тягучий напиток. Через неделю новая вышка уже будет работать.

Вряд ли в момент паники и ожидания всеобщего пожара мы могли во всей глубине и яркости ощутить ужас этого события, как сейчас, когда я спокойнее анализирую, стараясь сообразить размеры угрожавшего бедствия».

Автор: Мария Лукоянова, старший научный сотрудник Сахалинского областного краеведческого музея, кандидат исторических наук
Фото: Из архива Сахалинского краеведческого музея
Комментарии